ПРОБЛЕМА: СЛЕНГ КАК ПАССИОЛАЛИЯ

Называй меня хоть горшком,
Только в печь не ставь. 
Русская народная пословица.

Данная небольшая работа ни в коем случае не ставит задачу точно определить объём термина "сленг". Речь пойдёт не о терминологии. 
Оговоримся сразу: термин этот нам не кажется ни самым удачным, ни самым точным. Сленг - совершенно отчётливый новейший варваризм. Что-то вроде "электората" вместо "избирателей". В каждой национальной традиции есть какой-нибудь "местный" аналог (например, "феня" в России). Существуют и более старые, уже укоренившиеся варваризмы, например, галлицизмы "арго" и "жаргон". Терминология развивалась постепенно, к разрастающемуся терминологическому аппарату, как ракушки к днищу корабля, "прирастали" коннотации данной исторической эпохи, данной культурно-языковой ситуации и т.п. В результате возникла своего рода терминологическая конкуренция-какофония, которую лингвисты тщетно пытаются превратить в стройную полифонию. 
В появлении термина "сленг", как нам кажется, всё же есть веский резон. Этот термин сыграл роль своеобразного монополиста.  Глобальная, комплексная проблема, рассыпавшаяся на сотни локальных проблем, вновь глобализируется. Термин "сленг"-фокус, "пароль" тех, кто занимается и семиотикой блатных наколок, и детскими инвективами, и жаргоном феминисток. Всё это - "сленг", термин - знак, термин-"синтезатор". Он разрубает терминологическую проблему, как "гордиев узел".  
Что же объединяет все те, казалось бы, разнообразные явления, которые мы (в рабочем порядке) именуем "сленгом"?  
Как нам кажется, модно выделить три основных подхода к сленгу, которые глубинно доминировали и доминируют в сленговедении.  
Во-первых, по отношению к языку как к системе ценностей. Говоря самым общим образом: сленг - это то, что (в данный момент развития языка и культуры) не признано всеобщей ценностью. Отсюда - тысячи вариаций одной и той же аксиологической оппозиции: высокая поэзия - язык черни, изящная словесность - нелитературный язык и т.д. и т.п. Сленг - это "плохо", потому что он находится вне системы ценностей. 
Во-первых, с точки зрения познаваемости объекта. Существуют явления, которые познаваемы, потому что есть отработанные гносеологические механизмы познания. Сам объект позволяет принимать к себе эти механизмы и воспроизводить их. А есть явления, которые просто выпадают из схемы. Такова их сущность. Ещё древние греки обозначили данную оппозицию как оппозицию аналогии и аномалии. Сленг - гносеологическая аномалия. Или,  говоря по-современному: нон-стандарт, исключение из правила (подтверждающее, впрочем, это правило). Например, в социуме живут сумасшедшие, но ведь по ним нельзя изучить законы жизни социума. Сленг - отклонение, издержка, стилистический выброс, объяснить его сущность можно и нужно только в контексте гносеологической доминанты, как её изъян. 
Во-вторых, на проблему можно смотреть  функционально-прагматически. Язык есть средство общения и, в конечном счёте, жизнестроительства. С помощью языка осуществляется жизнь общества в заданном "телеологическом" направлении (например, построение социализма, развитие рыночных отношений, борьба с наркоманией и т.д.). Сленг в данном случае - это то, что не вписывается в "задание", мешает его осуществлению. Даже если у сленга есть своя функция (к примеру, тайноречие воров), то эта функция функиця противоречит магистральной цели. 
Все три "блока" подходов  мы обозначили крайне схематично. Однако согласимся, что выводы из них весьма распространены: 1)сленг в конечном счёте есть зло, 2) сленг надо изучать, чтобы с ним же бороться, 3) потому что он мешает нормальному функционированию общества, культуры, языка. Все эти выводы абсолютно справедливы.   Но ни условно "аксиологический", ни "гносеологический", ни "прагматический" (функциональный) подходы не ставят вопрос о бытийной сущности сленга, если угодно о философии сленга.  80-90-ые г.г. во многих странах прошли под знаменем "апологии сленга". В России, например, прожившей  т.н. демократические реформы, наблюдается бум сленговедения. "Защита" сленга в целом проходила так же неупорядоченно, спонтанно, как и "борьба" с ним. В принципе российское сленговедение последних полутора десятилетий напоминает громкий судебный процесс: pro и contra. Подавляющее большинство работ (как правило, полупублицистического характера) развивали "аксиологическую" и "прагматическую" традиции. Вместе с тем, нельзя не отметить и появление ряда фундаментальных исследований "гносеологического", аналитического характера.  Очевидно, что назрела необходимость осмысления сленга с точки зрения онтологии. Причём не только онтологии языка или общества. Можно сформулировать проблему сленга как философско-антропологическую. Впрочем, и эта дефиниция вряд ли может быть расценена как окончательная.  Попробуем зайти с другой стороны. Когда речь идёт о сленге, чуткий исследователь сразу ощущает, что, несмотря на подчас "грубую" фактуру, он имеет дело с тонкой, деликатной материей. Разговор о сленге всегда интересен, если он идёт "на полутонах". Здесь всегда интересна нетрадиционная терминология, оригинальные повороты проблем. Неслучайно одна, как нам кажется, из лучших книг последних лет о языке и, в частности, о сленге называется "Языковой вкус эпохи". Введение вроде бы периферийного понятия "вкус эпохи" как центрального сразу даёт новое видение целого. Вкус - это не только "чувство понимания изящного, красивого, склонность, пристрастие к чему-либо, стиль, манера". Вкус - это ракурс взгляда человека (людей данного времени) на бытие в целом. Сленг может включаться во "вкус" или не включаться, т.е. быть способом видения бытия или не быть таковым.  Значит, сленг в определённые эпохи особенно необходим людям как звено в их связи с бытием (повседневной жизнью, словесностью, общественными институтами и т.д.), он превращается в форму, способ "экзистанса".  Почему это происходит? Даже самые поверхностные наблюдения показывают, что активизация сленга как-то подозрительно совпадает с нестабильностью в обществе, с "брожением умов" и проч., т.е. в периоды, когда наблюдается то, что можно назвать неупорядоченностью и избытком энергии антропосферы (в той или иной её части). Образно говоря, этнос (или группа этносов) "бесится" в биосфере. Когда общество (этнос) "перебесилось", сленг не исчезает, но он просто перерастает это общество волновать. Таким образом, мы будем понимать сленг прежде всего как своего рода выброс избыточной энергии биосферы в речь, как пассиолалию Действительно, сленг в общем-то не нужен с практической точки зрения. Миф о мощной функциональности тайноречия был разоблачён уже давно. Например, Д.С.Лихачёв в своей известной работе "Черты первобытного примитивизма воровской речи". совершенно резонно замечает, что ворам воровской сленг (жаргон, арго) по большому счёту не нужен, он их только выдаёт; воровской язык - это шик, излишество, игра, кураж, т.е. следствие избытка энергии.  Сленг обычно связывают с молодёжью. И это тоже закономерно. Избыток энергии наблюдается именно у молодой "популяции". Самые активные, неутомимые носители сленга - дети. Школьный сленг значительно интенсивнее, например, студенческого, на это редко обращают внимание. Ещё один важный момент. Когда мы говорим о некой активизации сленга, то имеем в виду не только (да и не столько) увеличение интенсивности - количества и частотности - употребления сленгизмов в обиходно-бытовом общении, сколько увеличение интереса общества к сленгу как таковому. Общество как бы начинает энергично рефлексировать через сленг и о сленге. По сути дела можно говорить, что общество начинает "раскручивать" миф о сленге. На деле реального сленга в обществе не так много. Но "образ сленга"  буквально захлёстывает средства массовой информации. Обсуждение "проблемы сленга" - это тоже следствие избытка энергии, эффект сопуствующий пассиолалии. Ещё в 60-ых гг., когда проблемы сниженного языка начали активно обсуждаться в России, В.Шукшин, отвечая на вопрос о его отношении к использованию жаргона в литературных текстах очень точно говорит: "Тут - странное дело: в литературе стало модой, в жизни - всё не так. <:>. Крупный вор никогда не станет "по фене ботать" - говорить языком воров, за редким исключением. "Ботают" - хулиганы, мелкие воришки, "щипачи", студенчество. Семь лет назад я сам был студентом - никакого такого особого жаргона у нас не было: отдельные специфические слова, более или менее остроумные, несколько облегчающие постоянный серьёзный страх перед экзаменом, и ещё - что касается "стипухи", её чрезмерной "скромности". И опять же: щеголяют этими словечками первокурсники. Студент-дипломник говорит "нормально". В актёрской среде больше всего говорят о "ракурсах", "мизансцене", "фотогеничности", "публичном одиночестве" профессиональные участники массовых сцен. И в матросах я был, и там всё нормально с языком. "Салага" ещё нет-нет вылщекнется со словцом, но его тут же осадит тот, кто служит по последнему году. Да он и промолчит в среде старших, это он с девушкой позволит себе "полундру" или "сачка". Но вот в литературе запестрели "предки", "чуваки", "чувихи", "хаты", "лабухи" - и пошла писать губерния: критики и пенсионеры ополчились на это, модные писатели упорствуют: целое дело! А "дела" нет "за отсутствием состава преступления". Поумериться бы с этим. Правда, "из мухи слона раздули"  Действительно, большинство словарей сленга составляется именно на материале художественных текстов и прессы. Писатели и журналисты, говоря по-шукшински, "раздувают из мухи слона", а потом, так сказать, эта муха думает, что она - слон, т.е. общество верит, что богатейший, пышный сленг действительно существует.  Сленг - это в значительной степени миф.  Если сленг - пассиолалия, то мифотворчество вокруг сленга в художественных такстах и в прессе можно назвать "пассиографией" (ср. "графомания"). Эти два феномена взаимно подпитывают друг друга. Но в какой-то момент интерес к сленгу всё-таки падает, и наступает некое "энергетическое затишье". Сленг есть лишь одна из форм массовой пассиолалии. Другие её формы, впрочем, тесно с ней связаны. Например, активная цитация крылатых выражений  из кинематографа, из рок-текстов, различные формы языковой игры, травестирования устойчивых выражений, самые различные формы городского фольклора и т.д. и т.п. - т.е., что так или иначе связано со стихиями игры и смеха. Пассиолалия - явление массовое, даже стадное, Но среди употребляющих сленг отчётливо выделяются те творческие особи, как бы "лингвистические пассионарии", которые, собственно, и творят сленг. Некоторые из них известны. Среди людей, оставивших (даже помимо их воли) свой след в современном русском сленге, можно назвать Ф.Раневскую, А.Градского, т.н. "митьков", В.Черномырдина, В.Жириновского и др. Многие из "риториков" (или "антириториков") остались и останутся навсегда неизвестными. Роль лингвопассионария, "автора фольклора" стало очень популярна на телевидении и радио. Появилось множество ведущих, актёров, журналистов и т.д., которые берут на себя роль "заводил сленга", но как правило, из этой затеи ничего не выходит: языковые личности этих людей недостаточно ярки. Подобная полная легализация, регламентация и массовость пассиолалии говорит лишь о том, что энергия сленга явно идёт на спад. Мы имеем дело уже не с энергией, а с имитацией её. Это уже своего рода "субпассиолалия". Но дело даже не в слабости языковых личностей-"творцов" сленга, а именно в ослаблении тех энергетических колебаний в биосфере, которые вызывают пассиолалию. Пассиолалия (подобно, скажем, юбилею Пушкина) становится всего лишь товаром, но и его цена постепенно падает (так, например, в России явно спал интерес к литературе андеграунда, изобилующей сленгом). Со сленгом произошло примерно то же самое, что с революционной риторикой советской эпохи (которая тоже была настоящей пассиолалией ещё полвека назад). Сленг всячески навязывается, поэтому надоедает, теряет свой "энергетический заряд" и переходит в реликтовое состояние, в "некролалию". Энергетические колебания биосферы, периодически вызывающие активизацию различных форм пассиолалии, - явление ещё практически не изученное. Вероятно, можно связать данный процесс с общей картиной этногенеза. "Молодой" этнос явно больше "склонен" к пассиолалии, чем "старый". К примеру, европейское средневековье вызвало к жизни множество интенсивнейшей пассиолалии, обобщённых, в частности, французским классиком Рабле  в его известном "карнавальном" романе. Российский этнос, который, согласно теории этногенеза, "младше" западноевропейских примерно на пятьсот лет, в двадцатом веке, помимо всего прочего, пережил аналогичный бум пассиолалии (криминальной, диссидентской, "андеграундной" и т.п.), по онтологической интенсивности аналогичный средневеково-европейскому. Знаменитая сосредоточенность русских на языке, склонность к постоянному "корёжению" языка, игра с ним и т.п. - всё это было у тех же французов пятьсот лет назад. Впрочем, подобные обобщения пока могут носить лишь гипотетический характер.